Последние новости

Вход для пользователей

ЧУВСТВА ДОБРЫЕ ОН ЛИРОЙ ПРОБУЖДАЛ

Уроки великого поэта и гражданина Мустая Карима

Почти сорок лет прошло с тех пор; работал тогда я в «Вечерней Уфе» заместителем редактора. Придумали мы новогоднюю анкету, которая подсказала нам немало тем. В том числе многие читатели  выразили желание встретиться на газетной полосе с Героем Социалистического Труда, лауреатом Государственной  и Ленинской премий, народным поэтом Башкортостана Мустаем Каримом. И потому решили сделать коллективное интервью, для чего в один из вечеров я записал вопросы, которые задавали на улице молодые уфимцы, а также студенты  уфимских вузов.  

  


И в назначенный день пришли мы к Мустафе Сафичу вдвоем с  братом Марселем Гафуровым, работавшим тогда заместителем главного редактора газеты «Советская Башкирия».  Почему вдвоем?  Вот как объяснил брат это в своих побасенках «Из жизни писателей», опубликованных  в его  последней прижизненной книге «Что было – то было».

«Мустафа Сафич позвонил мне в редакцию:

-   Ты не знаешь, где сейчас твой братишка? У него телефон не отвечает. Он просил интервью для «Вечерней Уфы», договорились встретиться сегодня в три часа, а придет он или не придем я не знаю. Если не придет, я бы занялся другими делами…

Я ответил, что как раз несколько минут назад брат заглянул ко мне, что он вот-вот выедет, и спросил:

-   А что если я увяжусь за ним? Мне интересно вас: послушать.

Мустафа Савич  рассмеялся:

    - У нас  в ауле младшие увязывались за старшими…Ладно, жду обоих…».

…Прежде, чем приступить непосредственно к ответам, Мустафа Сафич сказал следующее:

-   В последнее время я что-то больше начал беседовать через органы печати, нежели писать. От этого я испытываю чувство неловкости. Беседую, беседую  и как - тo теряю меру. Поэтому в ближайшее время, минимум в течение года, я, наверное, не буду нигде давать интервью. Сейчас не могу отказать лишь потому, что с вопросами обратилась молодежь, да и вы, братишки, мне симпатичны... Вопросов,  вижу, много. Если бы я сумел ответить на все точно, то был бы всезнающим человеком или человеком, который делает очень скучное дело, в чем он все заранее знает. Но  - пойдем но порядку…

 

- В каком возрасте Вы начали писать? Что побудило Вас взять в руки перо?

- Довольно рано. В детстве. Наверное, что-то хотел сказать стихами, но что побудило — не знаю. Сейчас, конечно, я могу выдумать что угодно, что побуди­ло, то есть задним числом что-то придумать, что-то якобы вспомнить. Но это было бы неправдой. Видимо, какая-то внутренняя потребность была. Не только у меня, у всех детей, у всех умеющих писать людей бывает потребность что-то сказать письменно.

    Первое стихотворение, как мне недавно напомнили, было напечатано в башкирской пионерской газете в 1934 году. Я забыл об этом. А. вот когда был юбилей этой газеты, ребята сказали: «Первое Ваше стихотворение напечатано у нас». Действи­тельно, у них. Называлось оно «Мы победим». Кого победим, зачем победим — не помню, но вот такое призывное стихотворение. Видимо, время было такое — наполненное желаниями, порывами, которые и заставили взяться за перо, начать писать.

Но это было не творчество, оно могло остаться, как и у многих, лишь порывом. А вот более осознанно, я об этом уже говорил много раз, я написал стихотворение на смерть Кирова в декабре 1934 года, когда пришло известие о его гибели. Вот это горе, которое постигло страну, я уже помню, и ощущение — желание писать. Видимо, это горе ударило даже в детское сердце, и была потребность свое слово по этому поводу сказать.

-   Как Вы учились в школе? Какие предметы Вам больше нравились?

-   Я никогда первым учеником не был, видимо, все-таки увлекался какими-то вещами, которые не всегда относились к учебе. Но учились мы с желанием, с желанием познать, потому что половина деревни, или даже больше половины, была неграмотной. И наши родители хотели, чтобы дети получили образование. Они не могли нас проверять, проверять наши тетради, но они старались по возможности освобождать нас от домашней работы, от ухода за скотом, чтобы мы занимались уроками. Какие предметы любил — уже не помню, а вот химия, например, не давалась. Но учился я даже на четверки, зубрил, мне было стыдно отставать. Сейчас я знаю одну женщину, которую зовут Химия. Она очень симпатичная, но всегда вызывает у меня ассоциацию с моим отставанием по химии.

После семилетки пошел я на педагогический рабфак. Приняли меня сразу на второй курс. Наверное, в то время требования были не очень высокие, нужны были кадры. Но когда мы уходили из деревни в Уфу, нам было безразлично, куда попасть учиться. Не потому, что мы были всеядными. Мы просто хотели учиться где-нибудь. Тогда в ауле бытовало выражение: «Пусть вернется человеком». Так вот, мы уезжали, уходили в город стать людьми, то есть образованными. А до революции стать человеком означало стать богатым.

Я попал на рабфак, мой товарищ, Масгут Хакимов, он умер от фронтовых ран, - в мукомольный техникум. Мы с ним еще в 1934 году одну пьесу написали, называлась она в переводе «Жатва». О нерадивой колхознице. Я помню даже одну реплику из тек­ста. Когда муж приходит с работы, она кричит ему: «Ты раздевайся в чулане, иначе в доме колхозом пахнет», то есть дурно. Сдали мы эту пьесу в Башкнигоиздат. Недавно кто-то обнаружил в журнале «Октябрь» (так назывался раньше журнал «Агидель» -

М. Г) списки произведений, сданных молодыми писателями. Там числится и эта пьеса. А где рукопись — не знаю.

-   Кем бы Вы стали, если бы не стали писателем?

-   Наверное, учителем. Для меня Учитель — всегда было высокое звание. Моя профессия t очень близка к учительской, хотя  она непосредственно не направлена на поучение людей. Моя работа как писателя направлена на духовное развитие человека. Учитель старается усовершенствовать человека, а писатель зовет человека усовершенствоваться, на самоусовершенствование. Его миссия в том, чтобы человек не забыл, что не только о нем должны заботиться, о его духовном возвышении, что, прежде всего, он сам должен заботиться об этом. Вот я и думаю, что мог стать учителем.

- Как в Вашей семье относились и относятся к. Вашему литературному творчеству?

     - До того, как было напечатано мое первое стихотворение, еще за полтора-два года, .начали печатать мои заметки в центральных комсомольской и пионерской газетах. Конечно, с удивлением смотрели на них мои неграмотные старшие братья, как на что-то непостижимое. Когда моя первая строка, моя первая заметка была напечатана — все почувствовали, что они младше меня (Мустафа Сафич говорит это с улыбкой — М. Г.), ибо я был при­общен к тайне печатного слова. Они были поражены;. Это какое- то волшебство для них было. Понятно, когда кто-то другой пишет, не из нашего аула, не из нашего дома, но чтобы из нашего дома маленький мальчик написал и его печатали — это было непостижимо. Вот такое отношение. И отец мой, он умер в 1948 году в возрасте 82-х лет, сколько я помню, всегда относился ко мне очень бережно. Был я еще юношей, где-то 18-20-летним. Со мной в нашу деревню приезжали писатели старше меня: Сагит Агиш, Баязит Бикбай, Гайнан Амири, Кирэй Мэргэн, Хай и другие, два-три дня гостили у отца. И отец наряду с ними принимал меня тоже как человека серьезного.

Сейчас литературное творчество — это моя работа, моя профессия, моя жизнь, моя судьба. Наконец, это мой хлеб. Я ведь ничего другого не умею делать, я семью кормлю пером. Это немаловажно. Не надо думать только о высоких материях. Было время, после войны, я ночами переводил политические статьи для радио. У меня ничего другого не было. Одними стихами трудно прожить. Поэтому если это ма­ленькое перо, этот наконечник уже столько лет что-то делает для литературы как оправдание моего писательского существования, то это еще есть, повторяю, моя жизнь, моя судьбы и мой хлеб. Поэтому моя семья относится к моему труду как к большой общественной работе, которая принадлежит не только ей. Она понимает, что я, будучи главой семьи, принадлежу и литературе, и общественной жизни. Поэтому никогда не было упреков, что я отлучен от дома или что я часто уезжаю.

Я подольше остановился на этом. Это очень важно. Пусть читатель знает: у писателя не только идеи, идеалы, вдохновения, у него есть дом, заботы, хлопоты...

- Сколько длится Ваш рабочий день?

-. Работаю не систематически, не изо дня в день. И общественная работа перебивает, и вообще — я ведь формировался как поэт. А поэт не может утром встать, в 8 или 9 часов, и до двух писать стихи, и завтра, и послезавтра — каждый день. Так не получается. Стихи пишутся порывами. И вот, наверное, отсюда выработался стиль — работаю порывами. Когда я пишу прозу или пьесу, я не отлучаюсь от стола. Куда-то уезжаю из Уфы и пишу с утра до 2-х часов дня. После обеда переписываю. Рабочий день продолжается за столом 7-8 часов,. Пишу, не вставая, не курю — поэтому без перекуров.

В году 365 дней. Только не получается каждый день писать. Я получаю очень много писем и отвечаю на них. Иногда в день 4-5 ответов пишешь; А в каждом письме какая-то человеческая судьба, какая-то забота. Даже просят: вот, мол, в песне на ваш текст есть слова, что найдете способ, как обойти судьбу, а у меня, мол, такая судьба — научите побороть ее.

Если разделить - у меня два вида работы: первый - я пишу свои произведения, второй — это письма и ответы на них. Есть еще третий вид — чтение рукописей. Это тоже, по-моему, работа для писателя. Много рукописей.

Иногда приносят очень плохие. Не принимать трудно, и принимать тоже... И еще — приходится выступать перед различными аудиториями. Кроме того, писатель должен просто читать — это тоже работа.

  - В какой области Вам больше нравится работать: в поэзии, прозе или драматургии?

   - Я уже сказал, что начинал как стихотворец. Конечно, на меня обратили внимание читатели и зрители больше из-за моей прозы и драматургии, особенно вне нашей республики. Потому что пьесы шли широко, проза издавалась большими тиражами — это дает больше возможностей для общения со мной; А поэзия — такая вещь, что не каждый с утра томик стихов будет читать. Но это мне  кажется, самый дорогой, самый ценный вид человеческого творчества, человеческой деятельности. Человечество все другие виды своего творчества, особенно словесные, начало с поэзии. Хотя составлять стихи не так легко. По-моему, даже трудно начинали люди. Но все-таки во всей мировой литературе сначала создавали устные поэтические произведения.

Работаю в разных жанрах, когда в этом есть необходимость. Когда приходит замысел, приходят идеи, накапливаются какие - то наблюдения - они должны от­ражаться или в драматургии, или в прозе, если в стихах их трудно отразить. Это, естественно, многие литераторы так и делают, если есть материал, который невозможно втиснуть в рамки  поэзии, даже большой поэмы. ’

—Что больше всего Вы цените в литературе, искусстве? Чем ру­ководствуетесь в своем творчестве?

     - Трудно, сказать. Я знаю - что, расшифровать трудно. Скажу одним словом: талантливость. Есть видимость мастерства, видимость способности. Но искусство держится все-таки на подлинной талантливости. Я не говорю об идейном содержании, форме... Талант, если он порожден временем, а талант действительно рождается временем, и если он принадлежит своему народу, если талант живет идеями, самыми высокими, самыми насущными идеями своей эпохи, — то он непременно должен создавать произведения значительные, совершенные. Поэтому я говорю, что основа основ — это талант художника, с него начинается искусство вообще.

Молодые писатели однажды спросили меня: как, мол, вы насчет внутренней цензуры, думаете ли, когда пишите, — это пройдет, а это нет?.. Я им говорил, что было, конечно, время, когда этот вопрос был: пройдет - не пройдет, что скажут, не обвинят ли за какую-то фразу. Было. Но это было противоестественно существу самого творчества. Творчество должно быть раскованно. Если талант принадлежит народу, то как можно допустить, что он скажет не то? Он обязательно то скажет. Может, недоскажет что-то — это другой вопрос, частность, чего не надо бояться. Талант должен говорить и о радостях, и о печалях, о взлетах, о болях должен говорить. Талант должен болеть. Он не может быть юродивым, который всему рад, и потому он блаженный. Талант не может быть блаженным. Он должен нести обнаженное сердце. Обнаженное сердце всегда болит.

Вот говорят: талант радостный. Талант не может быть только радостным. Это ложное представление. Талант должен быть всеобъемлющим. Он должен жить тем, чем живут люди, чему радуются, чем болеет Время;

     - В чем Вы видите основную цель поэзии? Что считаете наиболее трудным в профессии поэта?

    - Цель... Односложно не ответишь. Это, прежде всего, наверное, то, о чем сказал Пушкин: «Чувства добрые я лирой пробуждал». Эта строка его всегда для меня — самое главное. Между прочим, о Пушкине хочу сказать несколько слов.

Я считаю, что русское общество, русская мысль, до Пушкина было одно, а после его появления в духовной жизни России начался другой период. Все до Пушкина — это подступ к нему, а с Пушкина начинается новая эпоха духовного взлета русской нации. И вот, если он, Пушкин, счел нужным сказать: «Чувства добрые я лирой пробуждал», значит, все- таки это самое главное.

Конечно, иногда, забывая о предмете искусства, предмете поэзии, о чем угодно, писали. Я писал и о сборе золы, и о прополке писал... Но прополка - это все-таки не предмет поэзии.

Поэзия не должна брать на себя задачу учить людей, как сеять, как бороновать, как работать…Люди знают это. Поэзия должна ставить цель, чтобы человеческие души не ослепли, а сделать слепые души зрячими поэзия не может. Если у человека душа зрячая, он будет видеть больше, понимать и себя, и других, в конечном счете, будет лучше трудиться, если на то пошло. Вот задача поэзии — не дать душам ослепнуть.

А на трудность моей профессии я никогда не жалуюсь. Если буду жаловаться, можете сказать: выбери себе профессию полегче; например, траншею копают, ас­фальт, шпалы кладут, иди туда - это легкая работа. И мне неприятно, когда писатель выходит на трибуну и говорит: наш труд тяжелый, ночей не спим... Но ведь это — твой хлеб, твоя жизнь, твоя судьба... Между прочим, так говорит тот, который спит ночью. И днем спит. Я так думаю.

Не надо жаловаться на писательский труд. Это радость, это счастье, что строка твоя, слово твое появляется в печати, как будто от твоего слова, единственного слова восстанавливается гармония мира. Вот какое ощущение!

    - Как повлияла на Ваше твор­чество Великая Отечественная война?

     - Война была огромным несчастьем, огромным горем для страны, для мира. Но из нее мы вышли не горем убитые или горем подавленные; наоборот, мы вышли, победив и горе, и войну. Еще мы вышли, обретая себя, утверждая себя.

С войны мы вернулись рано созревшими. Я как пишущий человек больше понял, что значит слово. Даже когда в каждое мгновение человеку угрожала смерть и тогда слово обретало особое значение, потому что на войне, как нигде, слово было деянием. Сказанное слово. Солдат говорил: «Я погибну за Отчизну» — и погибал. Я говорил: «Ура! Вперед, за Родину! За Сталина!» — и он шел и погибал или побеждал; То есть, во всем слово означало деяние, было делом. Потому и художественное слово воспринималось тогда по-особенному. Я не раз видел, как, собравшись где ни будь на полянке, солдаты читали «Василия Теркина», стихи Исаковского или другого поэта.\

    Это была вера 6 слово. Эта вера формировала и мое поэтическое видение, мое отношение к моей литературной работе. Я не .скажу, что там писал какие-то вы­дающиеся произведения. Но писал я то, что не мог не писать. Я, 23-летний солдат, осмелился даже (об этом критики, кажется, упоминали, и, наверное, нескромно, что упоминаю вновь сам) ответить башкирскому народу большим стихотворным письмом на его письмо воинам-фронтовикам. И я счастлив, я этим горжусь, что мне в голову пришла мысль ответить всему народу от имени его сынов. Тогда я почувствовал ответственность, я не мог не ответить. Потому что это письмо обращено было ко всем и ко мне. А остальные сотни тысяч воинов - они не умели писать стихами... Другим же поэтам- фронтовикам, наверное, это просто не пришло в голову.

Это, может, было не такое уж выдающееся произведение - в длинной поэме я обращался к старикам, женщинам, детям. Но ее тогда передавали по радио, печатали в газетах — значит, мое слово имело значение.

Война научила меня ценить слово и не говорить то слово, которое не имеет смысла.

-   Кого Вы считаете своим учителем в литературе? Кто Ваш любимый поэт или прозаик?

    - Когда еще только начинаешь писать - никаких учителей не бывает. Учитель появляется, когда начинаешь немного понимать творчество. Первым моим учителем был Габдулла Тукай. В юности, как все, очень увлекался Лермонтовым. Читал Есенина, он всегда остается близким мне поэтом. И, конечно, Пушкин. С годами все больше, больше и больше открываешь Пушкина. И не только в поэзии - во всем, что он написал, в каждой строке открывается величие этого гения.

Бывают гении недоступные. Например, я не мог бы сказать, даже зная немецкий язык, что моим учителем был Гете. Он гений, но для меня окружен ореолом недоступности. А Пушкин — абсолютно без ограды, он мне принадлежит.

Еще Твардовский... Часто думаю, что он сказал бы — одобрил бы или нет ту или иную мою строку? И считаю, что большой опорой для меня в творчестве последние два десятилетия был Твардовский.

-   Кто из современных писателей Вам нравится?

-   Я дружу с Расулом Гамзатовым, Михаилом Дудиным, Кайсыном Кулиевым и многими другими, о чём уже не раз писалось. А вот относительно нравится: есть писатели, может, очень крупные, но это «не твои». Например, из русских поэтов я все­гда ценил и ценю Евтушенко. Другие чуть-чуть овеяны модой. Есть поэты, которых хвалят, но я их не принимаю. Не принимаю, потому что не понимаю. А Евтушенко я понимаю. Он говорит то, что имеет значение, смысл. К нему может быть, всякое отношение, как к любому писателю.

Из прозаиков очень высоко ценю Айтматова. Не зря его любят и читают не только у нас, но и за рубежом. Люблю писателей поколения, из которого — Василь Быков, Василий Белов, Виктор Астафьев... Это писатели, которые спорят с действительностью, спорят во имя движения наших высоких идеалов, идей. Они в этом споре утверждают неизбежность усовершенствования человека и мира.

     - А самое любимое из Ваших произведений? Какой из Ваших героев особенно Вам близок?

    - Салават. Самый любимый мой герой — Салават. Меня привлекли его величие, трагичность -его судьба. По-всякому относятся к моей пьесе о Салавате. Я же вижу его таким, каким хочу видеть. В интервью «Советской культуре» я уже говорил, что Салават дважды потерял Родину, дважды потерял любовь, он как бы исчерпал свой надежды и по своей воле, звеня кандалами, пошел в море... Я таким его вижу. 22-летний... Если бы он был просто воином, даже самым храбрейшим, он не мог бы стать духовным достоянием целого народа в течение двух столетий. У него на народ было и другое влияние — не только шашкой, не только стрелой и луком, но еще и песней, и своей личностью.       г

Впрочем, Кинзя Арсланов, наверное, был личностью не менее крупной, чем Салават. Он был и более зрелым по возрасту. Но так случилось, что ему не пришлось разделить участь народа после поражения. А Салават разделил ее. Вождь, поэт, военачальник — он разделил не только радость восхождения, духовного восхождения народа (ведь повстанцы не только оружие поднимали — они себя поднимали), он был и в падении, поражении вместе с народом. Вот моя концепция героя, поэтому Салават мне дорог.

-   В чем Вы видите смысл жизни? Расскажите, пожалуйста, о наиболее ярких моментах Вашей биографии, которые оставили глубокий след в Вашей памяти.

     - Любой человек,: наверное, может сказать, в чем смысл жизни. Я отвечу самым заурядным образом: смысл жизни - в ощущении своей необходимости, своей нужности. В разных масштабах. Не всем дано ощущать нужность своей стране, эпохе, народу. Но если человек ощущает нужность свою хотя бы одному человеку — уже в этом смысл его жизни. Поэтому смысл моей жизни начинается, может; с того, что я нужен одному человеку. А если ты нужен литературе, необходим  - не хочется -высокой фразы — многим людям и еще чему-то большему, тогда необходимость, нужность твоя, смысл твоей жизни расширяется.

Еще я чувствую смысл в умении найти радость в малом. Мы об этом редко говорим. Мы нацеливаем себя на большие дела, на большие свершения — и очень верно поступаем; общечеловеческая, общенародная значимость наших дел — это первостепенно для  человека любого труда, для писателя в том числе. Но надо уважать и маленькие радости, и маленькое счастье людей.

В своих вещах я стараюсь это сказать. Сказать, что смысл жизни — в ощущении твоей нужности. А если ты уже никому не нужен — никакого смысла' нет, хотя все остальные тебе и нужны, может быть...

Какие моменты из моей биографии... Трудно сказать. Потому что незначительная вещь на всю жизнь может остаться первостепенной. Однажды в тридцать втором году - очень голодный год был — мы поздно пахали. Осенью. Шел дождь. Я пришел домой усталый, замерзший, голодный, и вдруг дома запахло кашей. Мама откуда-то достала и сварила кашу с тыквой. Вот тогда я был очень счастлив. И это счастье меня всю жизнь сопровождает.

    - Я был счастлив 9 мая сорок пятого года, рано утром, когда мы шли к американцам. Встретились - и из одной железной кружки сорок американских солдат и мы, трое журналистов, по очереди пили за Победу и не думали, что у нас будет размолвка. Я в тот день был очень счастлив.

Бывал счастлив, но всегда тревожился, когда получал награды. В такие моменты у меня не было чистой радости. А вот те два случая — это чистое счастье. Потому что было чувство исполненного долга: отпахал — с меня ничего не требовалось. 9 мая утром - отвоевал, все сделал, никому ничем не обязан — и никаких тревог. А. все остальные радости — всегда они были не односложными.

Когда был мой 60-летний юбилей, я сидел в оперном театре, а мой пятилетний внук Тимербулат смотрел трансляцию по телевизору. Он мне, когда я пришёл домой; показывает: «Ты так сидел» (опусти# голову), и спрашивает: «Стыдно было, да?». Не  стыдно. Но; чувство  неловкости, гшраничащее со стыдом, всегда у меня было в таких случаях. Мы как-то привыкли думать, что все авансом берем, что не заслужили  - надо заслужить, в нас всегда сидит это. А ведь награды должны быть как  бы чистой монетой, безо всякой сдачи: заслужил — пожалуйста, а не заслужил — тебе ничего не положено. Может быть, я осложняю, но награды, всякие почести — они обязывают. Вот 9 мая меня ничего не обязывало. А здесь все-таки другой случай. Потому не односложное ощущение. Мы привыкли думать, привыкли считать акт отметки, акт, когда чествуют, актом счастливым. Это ведь не так. Путь к этому акту, к тому, что тебя награждают, твои радости на этом пути — вот твое счастье.

- Не мешает ли общественная работа литературному творчеству?

    - Наверное, даже помогает. Потому что я не просто в курсе каких-то событий, внутреннего движения в стране, я не сбоку подхожу к каким-то проблемам страны, а принимаю участие в их решении, и это помогает. А что касается количества, то писать мне удается, может быть, меньше, чем другим. Хотя порой, я думаю, они тоже не торопятся, могут сегодня не писать, а писать завтра… У меня нет такой возможности, утешения, что напишу завтра. Я должен писать сегодня, потому что завтра у меня будут другие дела.

    - Какие творческие или служебные командировки, встречи в других странах  были в последнее время?

-   В любой стране не надо ни подлаживаться, ни стараться по­нравиться. Я еще много лет назад испытал на себе: надо говорить напрямик то, что на душе. Вот в ФРГ я несколько раз выступал, в том числе по проблеме занятости у нас женщин на тяжелой работе. И я сказал, что если бы немецкие фашисты не разрушили у нас столько городов, не сожгли столько сел, наши женщины давно бы не занимались тяжелой работой. Там потом писали, что я выступал критически, однако справедливо.

Во Франций одна женщина- режиссер пыталась провести аналогию между диктатурой пролетариата и Диктатурой Гитлера. Я знал, что она — польская еврейка, и сказал, что в Польше, где была гитлеровская диктатура, миллионы ваших сородичей уничтожили, а что вы терпели от пролетариата Советской страны? Как вы смеете проводить аналогию? Если вы не прекратите - я покину это собрание. Она извинилась. А разговор шел о свободе творчества и о других свободах. Можно было промолчать, чтобы не разонравиться, да не смог.

- Что Вы думаете о современной молодежи?

-   - Хорошо думаю. Она, в целом, хорошая. 30 лет назад мне такой вопрос тоже задавали. К молодежи надо относиться соответственно критериям времени. А когда критерии смещаются, тогда мы ошибаемся. Если я буду относиться к нынешней молодежи, как к молодежи моей юности, — это будет ошибкой. В общем, это вечная проблема. Порой мы упрекаем: «Вам хорошо живется». Они отвечают: «Вы же революцию делали, вы ведь сами хотели, чтобы нам хорошо жилось». В этом они правы.

Я думаю, что некоторая часть молодежи долго зреет, но быстро становится практичной. Мы, например, знали, что сначала «всем : вместе» надо, потом «мне». А сейчас часть молодых людей думает, что сначала надо «ему», а что останется — «другим», «обществу». Это смещение понятий, повторяю, не  у очень многих, но урод­ливость всегда видна. Вот по улице идут сто нормальных человек и один с увечьем. Мы все его видим. Так и люди нездоровые в нравственном смысле всегда заметны.

И в наше время всякие были,  Но лучшая часть молодежи, ее большинство не было равнодушным к изъянам одиночек. А ведь на молодых людей всегда больше влияет свое поколение. Иными словами, молодежь сама ответственна за себя — за лучшее и за худшее.

-   Как Вы относитесь к старости? К медицине?

   - Думаю, хорошо было бы, если бы медицина направила усилия не на удлинение жизни, а на укорачивание старости. Проблема удлинения жизни — это, думается, противоестественная проблема. Зачем человеку жить 150-200 лет? Он должен жить столько, сколько природа предназначила, но при этом медицина, должна помочь, чтобы совсем-совсем маленькой была старость у людей. А отношение мое к медицине известно. Мне не раз приходилось выкарабкиваться почти; из небытия... благодаря именно медицине.

-   Какое качество в человеке Вы считаете самым ценным?

-   Совестливость. Все остальное на этом стержне строится. Если нет совестливости — все другие качества распадаются.

-   Любите ли Вы спорт?

-   Смотрю международные встречи или телевизионные трансляции с них. Когда наши проигрывают — не очень огорчаюсь: значит, слабее были.

-   Какое время года Вам больше нравится?

     - Если бы Пушкину не понравилась осень, я бы сказал - осень. А так — зима, мое рабочее время, зимой я работаю...

Мадриль ГАФУРОВ.

Кандидат философских наук,

Заслуженный работник культуры Башкирской АССР.

лауреат премий Союзов журналистов СССР и России,

Общественной премии имени Мажита Гафури,

Победитель Всероссийского (2010 г.) журналистского     

конкурса  «Золотое перо России».

 

На снимках: Мустай Карим и Расул Гамзатов на чишминской земле; (слева - направо) Герой Чехословакии Даян Мурзин, поэт Абдулхак Игебаев, Мустай Карим, писатель Роберт Баимов и Мадриль Гафуров.

Фото из архива автора.

Обсуждение закрыто

Код нашего баннера

<a href="http://www.kprf102.ru/" target="_blank"><img src="http://www.kprf102.ru/images/kprf.jpg" alt="Башкирское отделение политической партии КПРФ" title="Башкирское отделение политической партии КПРФ" height="100" width="228"></a>

ВидеоКанал